Эвелина Вау
запоминать пейзажи

facebook

Удивительное у Мануйлова лицо – тонкое, светлое, нездешнее, несегодняшнее. Лицо со старых фотографий. Довоенное лицо. Лицо чьего-то дедушки с черно-белой фотографии в семейном альбоме.

Так, видимо, и не соберусь записать впечатления с того Майерлинга, тем более это уже любезно сделали это за меня, но вот что я хотела бы отметить отдельно. Я снова вижу это на фотографиях с черепом: Рудольф прикладывает смерть, как подорожник, как компресс, он прижимается к черепу пылающим любом, как к оконному стеклу, – и смерть остужает его, успокаивает, умиротворяет. В кресле с черепом в руках Мануйлов улыбается: умереть – уснуть. (Полунин смотрел в смерть то с ненавистью, то с любопытством, но всегда с желанием, с жадностью. В последнем, нежном спектакле была тоска и горечь.)

Мария Сомовой – любовь, печаль и принятие без двойного дна, бесконечная любовь, бесконечная печаль, в ней, кажется, нет других красок. Нет искушения, нет соблазна, нет кокетства (поэтому многим она кажется скучной). Нет страха, совсем. Очевидное: она пытается вылечить Рудольфа этой своей огромной любовью, но постепенно понимает, что помочь ему может только смерть. Интересное: если она шла за Полуниным, то Мануйлова она ведет за собой сама. Любовно, нежно, терпеливо, непреклонно: всё будет хорошо, страшно, немного больно, но потом станет легче, и всё будет хорошо.

Ещё. Амалирис сравнивает финальный дуэт Рудольфа и Марии с бесконечным адажио из ноймайеровского Пер Гюнта. Неожиданно, но – да. Да.

_
Мало мне было ходить на все московские Майерлинги подряд. Теперь у меня билеты на оба гастрольных в Мюнхене и на 2 спектакля в Лондоне, с Уотсоном и с Макреем. Фейспалм.